Там душевно… Белоруска — о родной деревне, где до войны было 200 дворов

Татьяна Лискова родилась в деревне Сталка (Могилевская область). И хоть позже ее жизненный путь увел в город, именно деревню она считает своей родиной. Сейчас она часто возвращается сюда погостить в доме своей сестры. Садится на лавочку у старенького забора и с ностальгией вспоминает, как когда-то на этих улочках бурлила жизнь.

Жили небогато, но счастливо

— Мне и грустно, и радостно вспоминать те дни, когда наша деревня была наполнена людьми. Здесь было все для жизни: и детский сад, и школа, в которой ребята учились до четвертого класса, и колхоз, и ферма, и библиотека, и сельский клуб… Выйти замуж за парня из нашей деревни когда-то считалось очень хорошим вариантом. Потому что в Сталке плодородная земля, рядом речка Реста, в которой раньше водились раки.

Все жили небогато, но счастливо. Много трудились и весело отдыхали после рабочего дня. Чего только стоили вечера самодеятельности, когда деревенские веселили друг друга песнями и танцами! Удивительно, но буквально в каждом человеке жил талант, которым он делился с другими. В городе такого нет. И никогда не было. Люди скованные, стараются поскорее вернуться домой после работы, закрываются в четырех стенах и порой даже не знают, как зовут их соседа. А в деревнях была и остается та самая душевность, которую больше нигде не сыщешь: все друг друга знают, помнят твоих родственников.

«Работали не за деньги или ордена». Воспоминания ликвидатора аварии на ЧАЭС Подробнее

Семь человек

Раньше на улицах был слышен и детский смех, и неспешный разговор соседей на лавочке. До войны Сталка насчитывала более 200 дворов, в каждой семье было от трех до пяти детей. А сейчас грустно говорить о цифрах — в деревне постоянно проживают всего семь человек. Остальные — дачники, которые приезжают погостить сюда на какое-то время.

И такая демографическая проблема коснулась не только моей малой родины. Много деревень, много чьих-то родовых гнезд постепенно угасают и забываются. И причина абсолютно понятна — нехватка инфраструктуры. Люди вырываются в города ради заработка, молодежь уезжает ради образования и развлечений. А в глубинках остаются старики, пустые дома и воспоминания.

Война

Страшное время, которое постигло каждый уголок нашей страны, — война. Мне тогда было восемь лет. Помню, как в августе 1943 года к нам в дом зашли гитлеровцы с собаками. Они вывели мою маму, бабушку, дедушку и братьев с сестрами на улицу. Смотрим — на улице люди стоят, наши односельчане, никто ничего не понимает. Только навзрыд плачут. Думали, будут расстреливать, но нет…

Несколько дней без остановок шла вереница женщин, детей и стариков. Куда и зачем нас гонят — никто не знал. Люди на ходу ели свои запасы и подкармливали ими детей. Всю осень нас перегоняли с места на место. Шли истощенные, замотанные в тряпки. Никогда не забуду эту страшную картину, когда по обочинам дороги оставались лежать мертвые…

Время от времени женщин и более крепких стариков уводили рыть траншеи. Моих маму и дедушку тоже. Им что-то давали есть, вот они и припрятывали немножко для нас, детей. Дедушка понял, что траншеи роют не просто так: видно, близко Красная армия, и детей необходимо любыми силами спасать. В середине февраля 1944-го немцы сказали нам остановиться. Перед нами — колючая проволока, вышки с пулеметами, болото… Озаричи. Зашли. Кругом люди, грязь, холод. Костров не разжигали — запрещено. Кто лежит прямо на земле, кто сидит. Вдоль забора — штабеля мертвых. Нас никто не кормил. Иногда бросали какой-то хлеб. Помню, как бабушка сняла со своей головы ситцевый платочек, порвала его на части, сгребала туда грязный снег с сосновыми иголками и сцеживала нам воду...

Играйте, мои гусли! Удивительная история белорусского мастера Подробнее

Те события, которые я видела детскими глазами, до сих пор четко сохранились в моей памяти. И я прекрасно помню, как кто-то нам сказал, что видел наших разведчиков. Послышались взрывы, а затем появились наши солдаты. Вернулись мы в свою сожженную деревню весной 1944 года. Ни дома, ни еды — ничего нет. Но это все равно была бесконечная радость — мы остались живы.

Пленные немцы

В 1947 году мы с моей подругой Катей поехали из деревни в Могилев, чтобы поступить в колледж. Идем по улице Ленинской. А прямо на нас двигаются около 50 мужчин. Куртки у них немецкие, а обувь вроде как наша. И тут мы слышим немецкую речь… Откуда же тут немцы? Да еще такие холеные, умытые, в целой одежде. Ответ получили от наших солдат, которые контролировали эту колонну. Оказалось, это пленные немцы, которых вели на работу.

И я до сих пор чувствую невероятную обиду за эту картину. Немцы, которые гнали наших пленных, за людей нас не считали! Вспоминать страшно: фашистские захватчики безжалостно вели колонны худых, босых, замотанных в тряпки белорусов. А тут передо мной, девочкой, которая была участником этих событий, чистые и обутые немецкие пленные. Но тогда эта обида была продиктована эмоциями. Сейчас я мыслю рационально: не понимаю, зачем пленных немецких солдат депортировали из страны чуть ли не сразу после окончания войны? Пусть бы они и дальше помогали восстанавливать наши города и деревни.

«Пообещала дочке, что стану жить за себя и за неё». История Анны потрясает Подробнее

Разруха после боев

Думаю, отправной точкой массового отъезда из деревень стал именно послевоенный период. Во всей стране после долгожданной победы над фашизмом царили разруха, голод и траур. Но страну нужно было восстанавливать. К слову, уже весной 1945 года, когда война ушла из Беларуси, но еще не была закончена, наши женщины сеяли на полях зерно. А сами жили в землянках, так как домов не было. Мужчины из нашего села все еще были на фронте. Лишь мой дедушка сделал на скорую руку дом. В нем позже собирались все односельчане, чтобы согреться. Свободного места в хате не было. Старались, чтобы в дом зашло как можно больше людей.

В послевоенные годы правительство ратовало за восстановление производства. Нужно было поднимать с колен заводы и фабрики, которые базировались в городах. Тогда в Могилеве был лавсановый завод, на котором изготавливали ткань. И по деревням ездили представители этого предприятия, приглашали на работу. Вот люди и уезжали в поисках лучшей жизни, получали места в общежитиях, потом обзаводились квартирами, обрастали семьями. И в дальнейшем либо иногда приезжали в деревню, либо и вовсе забывали об отчем доме. А вот деревни жители восстанавливали своими силами. Да, работали колхозы, но работы там на всех не хватало.

Родовое гнездо

Я бы с удовольствием вернулась в деревню. Хотела бы жить на земле своих предков всю оставшуюся жизнь. Однако мне, к сожалению, здесь пока нет пристанища. Дом, в который я приезжаю погостить, принадлежал моей сестре. А теперь это собственность ее детей и внуков. А вот наше родовое гнездо, в котором жили мои родители, находится немного дальше. К сожалению, дом несколько раз горел. Восстановить его в последний раз мы не смогли. Поэтому от родового гнезда фактически ничего не осталось: только земля и дуб, которому около 100 лет.

Я очень хочу восстановить это место. Ведь мы должны, просто обязаны помнить о нашем прошлом, о нашем родном кусочке земли, которая нас взрастила.