«Важно каждое слово». Сергей Гармаш — о творчестве и любимом городе

«У «Чебурашки» – идеальный сценарий. Таких в наше время немного», – считает народный артист Сергей Гармаш, снявшийся в этой кинокартине. Всего же в его фильмографии более 200 ролей. Амплитуда актёрского дарования поражает – от роли «крокодила» Гены в семейной комедии до драматического спектакля «Кроткая» по повести Достоевского, в котором Гармаш вместе с оркестром Юрия Башмета два часа «держит» зал.

В беседе с «АиФ» Сергей Леонидович рассказал, что он вкладывает в понятие актёрской репутации, об учёбе в Школе-студии МХАТ и отношении к комедиям.

«Двести ролей — это арифметика»

— Сергей Леонидович, когда вы сказали, что беседа будет происходить на съемочной площадке, пошла искать в интернете, где же вы сейчас снимаетесь. Сеть выдала пять проектов. Вы оправдываете репутацию актера, у которого в фильмографии уже более 200 ролей.

Сергей Гармаш: Двести ролей — это не репутация, а арифметика. И 70% от этой цифры — честно заработанные деньги без всякой репутации. Ещё 10% — киноэкспедиции, которые привлекли тем, что снимались в очень красивых местах России или зарубежья. Ещё какую-то часть нужно отнести к хорошей, дружной киногруппе: было здорово, но... без результата. А вот то, что составляет мою репутацию, — это 10 процентов от 200 ролей.

В этом году я снимаюсь всего-навсего во втором проекте.

Первой была картина под условным названием «Пёс», где много экшена: стрельбы, поездок на автомобиле. А сейчас мы с вами на съемочной площадке фильма «Тренировка гнева», где я играю главную роль тренера. А интернет, видимо, выдал вам ещё фильм о Петре Первом и проекты «Человек, который смеётся» и «Доктор Гаф», которые снимались в 2025 году.

— А еще, когда мы договаривались о дате беседы и выбирали конкретное число в вашем графике, я услышала, что в день спектакля, а речь о постановке «Кроткая» в Малом театре, вы стараетесь не давать интервью.

— Обычно я ставлю свое расписание таким образом, чтобы перед «Кроткой» было два свободных дня. Понимаете, у меня никогда в жизни не было спектакля с таким объёмом текста — два часа в моем исполнении звучит проза Достоевского. В этом есть что-то от моноспектакля.

Никогда раньше — работая в «Современнике» и потом в «Мастерской «12» Никиты Михалкова» — после летнего трехмесячного перерыва я не повторял текст ролей. Никогда. Слава Богу, с этим всё в порядке. Но тут другая история: в Достоевском невозможно упустить ни одного слова, ни одного междометия, даже какое-нибудь «опять-таки» или «одним словом» – важны. Как только любое слово у Достоевского вылетает — всё рушится как карточный домик. И своих слов в его тексты не вставить, никаких «кабы» или чего-то подобного.

«У Достоевского невероятное количество юмора»

— Чувствуется, как вы любите Федора Михайловича. А ведь есть мнение, что произведения Достоевского должны оставаться на бумаге, мол, этот писатель не подходит для театра.

— Для меня Достоевский — очень актёрский автор. Если бы я когда-нибудь преподавал и учил студентов, то один семестр точно был бы посвящен только Достоевскому. Ибо именно на Достоевском можно научиться прилюдно разрывать себя напоказ, выворачивать себя наизнанку. На мой взгляд, он в системе обучения актёрскому мастерству необходим. Во всяком случае, мне он сильно помог. И я бы ещё с удовольствием сыграл Достоевского.

— А то, что к Достоевскому прилепилось клише депрессивного, мрачного писателя, – это, по-вашему, справедливо?

— Мне смешно, когда говорят: «Достоевский пасмурный, тяжёлый, хмурый». Во-первых, у Достоевского невероятное количество юмора. Такого юмора, что иной раз ничего подобного не найдёшь. И почему Достоевский помогает в изучении актёрской профессии: он постоянно вёл с собой внутреннюю дискуссию. Приведу простой пример: однажды, когда он в один из разо́в проигрался до копейки, он специально одевался и выходил из дома через консьержа, чтобы тот подумал, будто он пошёл на обед, а обедать было не на что. Понимаете, какая внутренняя была жизнь.

— Ему было важно, что о нём думает консьерж, получается?

— Да. А может быть, чтобы не было стыдно, чтобы консьерж не понял, что они сидят с женой в номере и голодают.

«У него очень непростой характер»

— Давайте уточним: идея постановки рассказа «Кроткая» — ваша, верно? Вы сами себе устроили этот актерский праздник?

— В общем-то, да, но в содружестве с Юрием Башметом и Виктором Крамером. Башмету эту идею я озвучил, когда посмотрел его спектакль с Костей Хабенским, где они играли «Маленького принца» с оркестром. Я сказал: «Юра, было бы интересно с тобой что-то сделать» – и предложил «Кроткую». А потом был период, когда я ушёл из «Современника» и где-то полгода вообще не выходил на сцену. Затем просто позвонил Крамеру, рассказал свою идею, она его заинтересовала, и мы начали над этим потихоньку работать…

— Можно попытаться сжато определить, о чем спектакль «Кроткая»?

— Знаете, когда мы сыграли премьеру, была крохотная пресс-конференция, и вдруг какая-то девушка говорит: «Ой, вы сыграли такого абьюзера!» Мне это было, мягко говоря, неприятно. Наша трактовка с Виктором Крамером была в том, что это невероятно одинокий человек. Помню, в самом начале репетиций «Кроткой» я ехал в машине и слушал передачу по радио, где звонки слушателей выводили в эфир. Дозвонился один человек и говорит: «Вы знаете, у меня есть такая большая, огромная коллекция открыток...» И назвал какую-то сумасшедшую цифру. И продолжил: «Вы не могли бы мне подсказать, куда её можно передать? Я одинокий человек». Я, когда это услышал, подумал: на самом деле, сегодня одиноких людей невероятно много. И мне захотелось сыграть такого человека... Знаете, даже расскажу вам такую историю: когда мы проговаривали (а это предполагает моя школа) с режиссером, кто он, мой герой, какое у него могло быть прошлое, я высказал предположение, что у него до встречи с женой никого не было. В смысле женщины у него не было до неё. У него непростое детство, у него непростая жизнь, очень непростой характер… И плюс, что очень важно, он говорит: «Меня всегда и везде не любили...» Вот это была отправная точка, какого человека я хотел сыграть.

«Это против моего внутреннего метода»

— «Кроткую» вы начали репетировать сразу после «Чебурашки»?

— После того как мы с Юрием Башметом и Виктором Крамером договорились, что будем делать «Кроткую», мы провели предварительные репетиции, в процессе которых Витя делал из текста пьесу. А потом у меня начинались съемки «Чебурашки». Это был конец лета, вернее, даже август. Я очень добросовестно взял с собой текст пьесы. Хотя не было у меня такой привычки, чтобы я заранее учил текст. Но, понимая, что это другой объём и что это Достоевский, я взял с собой нашу приготовленную пьесу, и на «Чебурашке» начал учить. У меня в начале съемок были дни с малой загруженностью. Я выходил к бассейну с этим текстом. Учу день, второй, третий, четвёртый — ноль! Просто ноль! Пробую снова — вообще ничего не укладывается! Плюнул и бросил. Понял, что это против моего внутреннего метода. Мы закончили «Чебурашку» где-то к концу октября. Я приехал в Москву, мы начали репетировать с Крамером… и всё стало укладываться. Всему свое время.

— Вернусь, с вашего позволения, к «Чебурашке»: почему вы поверили в этот фильм и стали там сниматься?

— Идеальный сценарий, каких сейчас не так уж много. «Чебурашка» не требовал, чтобы съёмочный день начинался с того, чтобы актёры в содружестве с режиссёром начинали переписывать сценарий, занимаясь не своей работой. К сожалению, такое сегодня сплошь и рядом. Это большая проблема.

А когда фильм вышел, стало понятно, что это большое такое счастье, подарок судьбы. В таком возрасте, когда тебя уже меньше снимают, потому что на экране лучше видеть молодых, юных, энергичных людей, получить огромный электорат юных зрителей. Я как-то ехал из Тулы, поздно вечером остановился на заправке, и, пока я там был – туда же подъехала женщина с дочкой, и девочка, увидев меня, как закричит на всю заправку: «Мама! Гена!» (Улыбается.).

Сергей Гармаш: «Мой Гена не крокодил, а человек» Подробнее

«Что такое счастье?» «Чебурашка-2» и Сергей Гармаш дают несколько ответов Подробнее

Бесценный личный опыт

— Режиссёр Никита Михалков, с которым вы работали на картине «12», однажды так сказал о вашем даровании: «Самородок, мощный, сложный, разнообразный, сам себя сделавший, сумевший опыт своей жизни вложить в огромное количество ролей». 

— Спасибо Никите Сергеевичу за такие слова. Восьмилетку я окончил в Херсоне, потом были Днепропетровское театральное училище, служба в театре кукол, срочная служба в армии. Служил недалеко от города Бологое. Перед дембелем думал, что, если когда-нибудь буду проезжать мимо этого места, буду матом орать в окно. Но прошло совсем немного времени, я стал курсировать между Москвой и Ленинградом и, проезжая Бологое, вспоминал службу с теплотой.

Армия — это жёсткое мужское общежитие. В моем случае стройбат — это еще и тяжёлый физический труд. Плюс, безусловно, непростые взаимоотношения, потому что, скажем так, служили бок о бок разные люди. В моей роте было 100 украинцев и 100 узбеков. И какая-то нормальная коммуникация между нами только через полгода службы наладилась. Все это и есть бесценный личный опыт, который помогал мне не раз.

Ну а потом, вы знаете, важнейшим для актера является еще и наблюдение за людьми в различных ситуациях. Вот даже сейчас мы с вами говорим, если произойдёт какой-то интересный момент, я должен его с точки зрения своей профессии зафиксировать. Это как большой и малый круги внимания у Станиславского. С одной стороны, мы сидим с вами, делаем интервью — это малый круг внимания, а большой круг внимания — что это съёмочная площадка, что сейчас осень и так далее. Вот эти два круга всегда надо в жизни совмещать. Эту науку студенты подробно изучают на первом курсе.

— С каким чувством вы вспоминаете годы, проведенные в Школе-студии МХАТ?

— Это такое невероятное какое-то счастье войти в Школу-студию МХАТ и увидеть в коридоре Евстигнеева, Табакова, Ефремова, Степанову, Пилявскую, Тарханова, Головко, Анну Михайловну Комолову — любимую актрису Немировича-Данченко. Степановой было под 90, Комоловой — за 80. И в какой они были прекрасной форме! И какая была атмосфера!

Эти четыре года в Школе-студии МХАТ – центральное событие моей жизни с точки зрения профессии, да и просто моей жизни тоже, потому что там я встретил свою жену Инну, которая была моей однокурсницей. Это было просто какое-то невероятно счастливое время.

Три номинации на «Оскар»

— В вашей биографии выделяются 2006–2007 годы. В 2006-м вы стали народным артистом России, а в 2007-м на «Оскар» были выдвинуты две картины, где вы снялись: «12» Никиты Михалкова и «Катынь» Анджея Вайды.

— Был и третий фильм! Я сидел в самолете, летевшем в Лос-Анджелес, когда в салон вошел Константин Львович Эрнст. Спросил его: «А ты летишь просто так?» Он говорит: «Как просто так? Ты чего, ненормальный? Я вообще-то лечу с анимационным фильмом Александра Петрова «Моя любовь», который ты озвучивал». Приз ни одна из этих картин не получила, но сам факт номинации был.

— Своего рода рекорд, не припомню еще отечественных актеров с такими фактами в биографии.

— Какой-то странный рекорд.

— Вы присутствовали на самой церемонии?

— В самом зале на вручении «Оскара» — нет. После трагедии с башнями-близнецами у них продолжали действовать строгие меры безопасности, квот на места в зале было очень мало. В зале были Никита Сергеевич с супругой. Мы с продюсером Леонидом Верещагиным смотрели церемонию в Лос-Анджелесе по телевизору.

— Вы не любите слово «карьера», но вот слово «успех», когда актер получает призы на кинофестивалях, вы не будете отрицать?

— Безусловно, картины с моим участием попадали на кинофестивали, были отмечены «Никами» и «Золотыми орлами». К слову, первая моя награда — из разряда «нет пророка в своем отечестве», потому что первый киноприз я получил в Германии в 1995 году за лучшую мужскую роль в немецкой картине «Последний курьер». Это была кинотелепремия Адольфа Гримме (Adolf-Grimme-Preis). И она сродни нашей ТЭФИ. А свою первую «Нику» я получил в двухтысячных за роль в фильме «Нежный возраст» Соловьёва.

 «Я очень осторожно отношусь к комедиям»

— Вы согласны, что аплодисменты в ходе спектакля (мы не говорим о финальных) – еще не признак хорошей игры актеров. Намного сложнее добиться от зала напряженной паузы.

— У Галины Борисовны Волчек была такая фраза, которую она любила: «звенящая тишина зала». Она добивалась этой звенящей тишины в спектаклях «Эшелон», «Крутой маршрут». И, наверное, я с вами соглашусь, что этой звенящей тишины зала добиться труднее, чем добиться просто аплодисментов. 

— В случае полной финансовой свободы, если бы вы могли сниматься только там, где хотите, чтобы это были за фильмы?

— Если вернуться к цифре моей фильмографии, о которой вы сказали, она мне позволяет достаточно свободно существовать. У меня есть возможность выбирать, понимаете? 

Случаются ли тем не менее ошибки? Случаются.

Я очень осторожно отношусь к комедиям.

Вообще меня мало что смешит в последнее время. Не потому, что мне грустно, — нет, я люблю смеяться. Я очень люблю анекдоты, забавные истории, розыгрыши. Но, может быть, оттого, что исчез эзопов язык, и стало можно говорить про всё и про всех, и перестали появляться хорошие комедии? Юмор стал плоским, грубым, пошлым. Хотя спросили бы вы меня: «Хотите сняться в комедии?» Отвечу: «Очень хочу!» Но если бы мне в руки попала такая комедия, как «Операция „Ы“», или «Кавказская пленница», или «Джентльмены удачи». Однако комедий такого уровня сейчас не снимают.

— Но во время Великой Отечественной, именно с 1941 по 1945 год, в СССР были сняты десятки комедий. И мы эти фильмы, например «Сердца четырех», пересматриваем до сих пор. То есть всё-таки дело в качестве?

— Юмор нужен всегда, он помогает выживать. Но, может быть, мы в чём-то не правы, может быть, время нам делает какую-то подсказку. То, что комедия исчезла из нашего искусства совсем, я не поверю! Но вот я сейчас поставлю Карцева и Ильченко и буду смеяться, поставлю Райкина и буду смеяться. А из современных артистов в этом жанре поставить рядом с ними некого. 

«Вот здесь мы тебя крестили»

— Хотела спросить про ваших родителей. Верно ли я поняла, что папу вы перевезли к себе из Херсона, он живет с вами?

— Маму я похоронил в Херсоне в 2022 году. А папу, он, слава Богу, жив, забрал к себе. У него плохо со зрением. Поэтому он очень любит, когда я ему вслух читаю: Чехова, Шукшина.

— А есть какая-то деталь вашего раннего детства, о которой вы узнали от родителей?  

— Деталь из детства… мама мне рассказывала, где меня крестили. Очень необычный храм — из жёлтого севастопольского камня, не белёный, и никогда не был белёным. Там в полукруглых нишах стоят святые... Он вообще немножко своим обликом отличается от привычных храмов конца XVIII века. Это Свято-Екатериниский собор, на нем сохранилась надпись, которую вряд ли еще где-то увидишь «Спасителю рода человъческаго Екатерина II посвящает». Собор возводился в конце  XVIII века под наблюдением Григория Потемкина, и в этом же храме Потемкин был и похоронен – Екатерина Алексеевна невероятно трепетно относилась к тем мужчинам, которых любила.

Чем только не был этот храм в советские времена: и художественным музеем, и складом с забитыми окнами. И когда однажды мы проходили мимо, мама мне сказала: «Вот здесь в 1958 году, когда храм действовал, мы тебя и крестили. Прямо здесь, возле оградки, стояла купель». Мама рассказывала, что они с бабушкой крестили меня тайком от папы, так как папа был коммунистом. Этот храм до сих пор сохранился. Восстановлен. Там идут службы.

— Очень много молодых людей по всей стране мечтают стать актерами. Какой бы вы дали совет тем, кто хочет посвятить себя сцене?

— Я думаю, что мечтать ­– это мало. Если вы чувствуете, что не можете без этого дышать, тогда пробуйте.