Неблагодарная профессия. Боярский рассказал о своём пути в кино и театре

«В фильм «Д’Артаньян и три мушкетёра» я попал случайно. В Москве на улице Горького неожиданно встретил поэта Илью Резника. Слово за слово, и он меня спросил, не снимаюсь ли я сейчас в «мушкетёрах». Мол, внешность подходит. «Нет, а кто режиссёр?» – «Юнгвальд-Хилькевич». – «Понятия не имею». – «Ну, я про тебя скажу».

Сейчас трудно представить этот фильм без Михаила Боярского. А тогда одних слов поэта было мало. Про свой путь в профессию народный артист, который более полувека служит в Санкт-Петербургском государственном академическом театре имени Ленсовета, рассказал на встрече со зрителями, среди которых был и корреспондент «АиФ».

«НИКАКИХ Д’АРТАНЬЯНОВ»

– Читал воспоминания Хилькевича, где он пишет, что, когда я вошёл в костюме, в павильоне наступила тишина и все поняли: вот д’Артаньян, «единственный и неповторимый». Ничего подобного я тогда не ощущал. Кроме того, у меня была большая занятость в театре, и Игорь Петрович Владимиров (главный режиссёр Театра имени Ленсовета, народный артист СССР. – Прим.) строго сказал: «Никаких д’Артаньянов! Только в свободное от спектаклей время». Так что дождался отпуска и поехал на студию. Никого не знал, кроме Алисы Бруновны Фрейндлих. Но потом со всеми мы так перезнакомились, что до сих пор не расстаёмся и стали почти родственниками. Мы готовы были скакать, «проливать кровь», лишь бы быть вместе. Чудесные каскадёры, и Хилькевич – добрый, непьющий, весь в творчестве.

Статья по теме

Боярский против Михалкова. Зачем советские актеры усы отпускали

Конечно, сейчас, при нынешней аппаратуре и возможностях, сняли бы по-другому. Но тогда мы были нищие. Лошадей и то нам выделили из колхоза. Кстати, съёмочную группу несколько раз обокрали: унесли реквизит, костюмы. Средств не было, и восстановить шпаги и ножи попросили заключённых. Мы за это выступили на зоне и имели большой успех.

ЖИЗНЬ В ЧЕМОДАНЕ

Родился я 26 декабря 1949 года в Ленинграде на Гончарной улице. Дом 17, квартира 21. Кроватки у нас не было, и меня положили в чемодан. Там я и провёл первые недели своей жизни.

Не было и ванны, душа, горячей воды. Мыли меня на кухне, в тазу, около духовки. В комнате на 16 квадратных метрах ютились мама, папа, брат, бабушка, дедушка. Я там жил до 7 лет. Коммуналка, но я считал себя счастливым ребёнком. Рядом папа и мама, которые работали в Театре имени Комиссаржевской, к нам приходили их друзья-артисты, все шутили, смеялись. Во дворе тоже много друзей. Практически все квартиры были открыты, на замки не закрывали. Я мог позавтракать у одних, пообедать у других, поужинать у третьих. Тогда это было почти нормой.

Становиться артистом я не собирался. Знал, насколько это зависимая, неблагодарная, коварная профессия: мои папа, мама, дядя, тётя, брат – все были артистами. А теперь у меня и супруга, и дочка, и зять – артисты, в общем, перебор. Кроме того, я учился в музыкальной школе при консерватории по классу фортепиано. Ходил с папкой для нот, играл на пианино, когда все мальчишки гоняли в футбол или сражались в казаки-разбойники. Но в 8-м классе я сказал отцу, что больше не хочу заниматься музыкой, сил нет. «А кем ты хочешь быть?» – спросил отец. «Артистом». – «Тогда тебе первое актёрское задание: сыграй до 11-го класса пианиста».

После школы надо было куда-то поступать. В консерваторию я не хотел и решил, что пойду в театральный институт. Отец как раз уезжал на три месяца на гастроли. «Ну, решай свою судьбу сам», – сказал он мне на прощание. В списке поступивших я был последним.

Лариса Луппиан: «Одуванчиком я точно не была!» Подробнее

«НЕ БЕРУТ НИКУДА»

Так получилось, что после театрального меня никуда не брали, и я пришёл к Владимирову на показ: «Спасайте, не берут никуда». – «А что ты можешь?» Показал несколько отрывков, Игорь Петрович как-то морщился: «А что ещё?» – «Могу играть на фортепиано, гитаре». – «О, это уже кое-что!» Ему понравилось, как я спел песню из «Трубадура и его друзей», и я был принят в труппу театра. Потом выяснилось, что для спектакля как раз был нужен парень из той среды: волосатый, играет на гитаре и поёт. Словом, мы быстро нашли общий язык. Так благодаря музыке я пришёл в Театр имени Ленсовета.

Первым в кино меня пригласил Андрон Кончаловский, который снимал «Романс о влюблённых». Потом появилась «Соломенная шляпка», на которую меня привела Алиса Фрейндлих. Был нужен итальянец, и она сказала: «У нас в театре есть такой». Я выучил несколько итальянских слов, которые помню и сейчас. Очень волновался, ведь рядом снимались Миронов, Козаков, Фрейндлих, Стржельчик, Копелян… Фантастика!

Потом на «Ленфильме» снимали картину «Старший сын». Я не мог оторвать взгляд от Леонова. Раз – и уже в кадре текут слёзы. «Стоп! Можете ещё раз?» – «Пожалуйста». Мотор – и снова ручьи. Думаю: вот это техника, я так никогда не смогу. А потом вижу: лежит ватка с аммиаком. Подносишь к глазам – и море обеспечено. Так что на следующие пробы в Москву прихватил с собой заветную баночку.

КАРЕТА ПРОШЛОГО

В карете прошлого далеко не уедешь, но я многое вспоминаю, размышляю. У нас с Ларисой (Лариса Луппиан – супруга Михаила Боярского, худрук Театра имени Ленсовета. – Прим.) семь внуков – от младенца до 27 лет. Замечательные дочка, сын, зять – семья состоялась, и это вдохновляет. Нередко спрашивают: как бы всё произошло, если бы не сыграл д’Артаньяна? Думаю, ничего плохого бы не случилось. В театре я был окружён великими артистами. Многие совмещают работу в театре и кино, а вот хорошо это или плохо – судить зрителям.